Корочанцев Владимир Алексеевич

********************************

********************************

«Дай терпенье свой крест нести»


Мы, недостойные, мы, безрассудные,
                    Только тобою живем на земле,
                    Родина вечная, родина трудная,
                         Духом любимая, радость моя.
(Владимир Диксон. Из сборника «Листья», Париж, 1927)

                                   Давид Антонович Чубов


«Доброму добрая память», - искони говорят в русском народе. Память о добрых людях священна. Благословенны и блаженны те, кто хранит ее. Воспоминанье, подметил один добрый человек, сохраняет бытие прожитых минут, заменяет нам то, что невозвратимо потеряно в прошлом, но живо в нашем сознании, в нашей душе, пока мы есть на белом свете. Память заполняет пустоты в нашем бытии и делает нас людьми - без памяти человек мертв заживо, народ - тоже. В суете буден случаются иной раз дела, которые невозможно совершить без воли Божией. Поездка в 1998 году в Швейцарию по следам Альпийского похода Александра Суворова была для меня приятным сюрпризом судьбы и, как я ощутил, изволением свыше на поиски в Цюрихе могилы протоиерея Давида (Чубова). Об этом меня попросили его близкие, мои родственники, узнав, что я собираюсь в путь-дорогу.

Трагические 20-е годы XX века навеки разъединили многие русские семьи, разлучили миллионы русских, забросив немало их на чужбину. Случился великий исход русских из России. Все мы - странники на этой земле, но путь изгнанника неволен, непредсказуем и по-своему прост. В 1920 году в станицу Старощербиновская Ейского района Краснодарского края пришли красные. Местного священника отца Давида арестовали, заперли в сарае и утром собирались прилюдно для острастки поставить к стенке. По тем временам ничего сенсационного в том не было.

У нас много пишут о репрессиях 1937-1938 годов, но почему-то крайне скудно, стыдливо, с явным желанием замолчать кровавые 1918-1922 годы, когда родину принуждены были покинуть до двух миллионов русских людей. Русских в России - так уж часто складывается в истории - некому защитить. С горечью воскликнул о тех временах писатель И. Шмелев: «Убили лучшее, что в народе было!» В те времена умышленно изводилась русская интеллигенция, духовности и творческой жилке которой не было равных на свете, истребляли просто русских. В 1918 году Зиновьев обосновывал необходимость уничтожить 10 миллионов человек. Итог же потерь, по сведениям демографов, превышает 25 миллионов. Если в 20-е годы речь шла о «трагедии народа», то в 1937-1938 годах – о «трагедии партии», о трагедии тех, кто свирепствовал на заре новой власти. По данным современных историков, в 1918-1922 годах в России погибло в 30 раз больше людей, чем в 1936-1938 годах, когда перегрызлись пауки в банке. В основном убивали русских, русских людей. И просто расплывчатым словом «большевики» от тех расправ вряд ли отмежуешься, ибо известно, из кого состояла «ленинская гвардия».

У каждого человека своя особенная, неповторимая судьба, точно так же в судьбах людей одного поколения есть много общего. По соседству, в Ставрополье, вырос протоиерей Иоанн (Восторгов). Колоритная многогранная личность, он подвергался в начале 1900-х годов остервенелым нападкам в левой и либеральной печати за проповедь патриотизма. Это ведь уму непостижимо, что в России изыскивают предлог для гонений на тех, кто любит Отечество! Отца Иоанна ненавидели за просвещение народа, за обличение общественных язв и пороков, за слова правды о ненормальном положении в печати, узурпированной инородцами. На заре века он, выдающийся публицист, посвящал себя обличению зла, проникавшего в Россию под обманным лозунгом «свобода, равенство и братство», разъяснял русским людям гибельности происходящего.

Революция уже на старте избрала мишенью именно таких, как он, - коренных, болеющих за Отечество, а потому необходимых Ему. 23 августа 1918 года епископ Селингинский Ефрем, протоиерей Иоанн, другие священнослужители были казнены недалеко от Московского городского Братского кладбища, основанного Великой Княгиней-Мученицей Елизаветой Федоровной. Отец Иоанн напутствовал и ободрял их, не дал завязать себе глаза. По его просьбе смертникам разрешили проститься друг с другом и помолиться... В начале 1920-х были казнены 10 тысяч священнослужителей. Всего же в 20-е и 30-е были убиты 200 тысяч служителей Русской Православной Церкви. Еще полмиллиона познали тюрьмы, ссылки, созданные Троцким концлагеря.

Отцу Давиду повезло больше, хотя какое уж тут везение: для многих вечная разлука с Родиной равносильна медленной казни, равнозначна смерти. Станичники сделали пролом в сарае и помогли уважаемому пастырю и его брату Федору бежать. Матушка Екатерина, ее две дочери и сын остались в России. Сначала Давид Антонович попал в Болгарию. Последние письма от него пришли оттуда в 1927 году, а потом связь оборвалась...

...Как знать, зачем пришли мы?

Зачем уходим мы? На всем лежит покров...

Эти строки из позднего стихотворения П.А. Вяземского о неисповедимости жизни и ее смысле, как грустная песня, пульсировали в моем сознании, когда я искал в неведомом дотоле Цюрихе память о нем, не имея там ни знакомых, ни адресов. «В чем состоит предназначение человека, если он не может жить так, как хочет, как мечтает, если после него порой остается лишь забвение? – задавал я себе вопрос. Почему-то на глаза мне тогда попалось стихотворение эмигрантской поэтессы Раисы Блох, погибшей в нацистском концлагере:

Налетает ветер длиннокрылый,

Заметает по дорогам след,

Чтоб не помнить нам того, что было,

Не искать, чего уж больше нет.

Так ли это? Печальная музыка молчания и без того переполняет душу. А может быть, нам как раз и нужно то, чего уж больше нет? Разве было когда-нибудь спасение в отчаянии, унынии? Долг каждого – помнить всех и вся, сделать так, чтобы прошлое воскресло, заговорило своими неподдельными голосами, искренне делясь с живыми о пережитом - о горе, падениях и взлетах, ибо одна из людских болезней, одна из бед истории – забвение, позволяющее злу повторяться из поколения в поколение. Сколько изреченных, тем более неизреченных мыслей и эмоций уходит с человеком в небытие! Слава Богу, что добрые чувства, мысли и слова не исчезают совсем - они наполняют атмосферу, образуют благодатную среду, обладающую здоровым положительным зарядом. Нам не хватает их и отчасти потому, что мы теряем узы с прошлым.

Поиски сами по себе оказались захватывающим приключением. Первым вспомнил об отце Давиде барон Эдуард Александрович Фальц-Фейн.

По мне он был лучшим из священников, которых я знавал в Цюрихе. Я посещал его службы, был наслышан о нем, но не был с ним на короткой ноге, – обронил он в нашем первом разговоре.

Путешествие по Швейцарии было коротким, бурным, быстротекущим и целиком отдано суворовскому походу, оторваться от группы журналистов было крайне трудно. На приеме в посольстве РФ в Берне я в течение двух-трех минут свиделся с настоятелем Воскресенской церкви в Цюрихе отцом Венедиктом, который лично ничего не знал о судьбе протоиерея Давида, так как тот служил в храме Русской Православной Церкви за рубежом. Но отец Венедикт пообещал мне содействие.

Дни мелькали один за другим, душу томила тяжкая тоска. Что-то мне не нравилось в моем суматошном пребывании, хотя, казалось бы, дела шли успешно, набралась уйма впечатлений. И тут я подумал: если уеду из Швейцарии, ничего не узнав о Давиде Антоновиче, то вся поездка пойдет насмарку, и от моего суворовского энтузиазма останется привкус горечи. В последний день у нас была программа в Базеле, и я твердо решил хотя бы на два-три часа вырваться в Цюрих. Утром у администратора гостиницы я раздобыл адрес православного храма на Гальденбахерштрассе, 2, хотя мне помнились слова мэра Андерматта Ферди Мухайма о том, что отец Венедикт вроде бы живет на Кинкельштрассе. В Цюрих я приехал на поезде в четвертом часу. На вокзале в справочном бюро раздобыл карту города.

И с этой минуты и до возвращения в Базель – странно, но это, в самом деле, так – я ощущал чуть ли не физически незримое присутствие рядом отца Давида. Он помогал мне в поисках. Видно, его тоска была здесь столь острой, что ему очень хотелось, чтобы его родственники узнали хотя бы о крупицах его жизни в зарубежье. В те минуты я убедился, что чудо есть на свете, что чудеса – везде, совсем-совсем рядом, что они окружают нас, только мы, духовно слепые и глухие, почти не замечаем их, поглощенные житейской кутерьмой. Чудо – там, где святость, любовь, добро. Соприкосновение с чудом я испытал в Цюрихе.

На Гальденбахерштрассе я нашел дом, в котором помещается Храм Покрова Пресвятой Богородицы. Он был заперт, и я стал ждать священника к субботней Всенощной, которая была там назначена на 17.00. В половину пятого подъехал священник. Но это был не отец Венедикт, а отец Петер Штурм. Так я оказался в храме Русской зарубежной церкви, в котором когда-то служил митрофорный протоиерей Давид. Церковь расположена в полуподвале, но выглядит уютной, приветливой, благодатной. Священник принял меня любезно, но с некоторой уклончивостью сообщил, что почти ничего не знает об отце Давиде. Он показал в одном из углов храма мраморную планку в память настоятеля. Я полистал поминальную книгу, в которую рукой ушедшего пастыря были внесены имена для вечного поминания.

В церкви московского прихода на Кинкельштрассе есть прихожанка, Елена Георгиевна Месерле. Она должна помнить о нем, – вдруг промолвил отец Петер.

Счет времени у меня шел на десятки минут – и я рванулся на поиски храма на Кинкельштрассе, предвкушая на сей раз уже точно встречу с отцом Венедиктом. В моем блуждании по Цюриху чувствовалась добрая Божия рука. Язык довел меня до искомой улицы. Однако на ней оказалось 60 с лишним зданий. Храм был в одном из них, но в каком? На последнем отрезке пустынной улицы меня вдруг что-то остановило, я вдруг замер как вкопанный и принялся расспрашивать редких прохожих, говоривших на неведомом мне немецком языке о том, где здесь может быть храм. Один довольно неопределенно махнул рукой в сторону высокого здания. Я пошел в том направлении, заглянул под арку, ведущую во двор – и тут навстречу вышла женщина со словами: «Вы ищете церковь?»

Передо мной собственной персоной была Елена Георгиевна. В тот момент в храме, который тоже находится в полуподвальном помещении за звуконепроницаемыми стенами, молилась какая-то светловолосая женщина, впервые пришедшая туда. Внезапно она оторвалась от молитвы и сказала Елене Георгиевне: «Мне кажется, что кто-то ищет церковь». За толстыми стенами она чудом почувствовала мои волнения и заботы. Удивительно!

Отца Венедикта не оказалось: он неожиданно уехал в Турин. Всенощную отменили, а Елена Георгиевна, казначей прихода, осталась предупредить прихожан об изменении. Словно по моему заказу. И вот мы встретились.

А могилы отца Давида вы не найдете, она уже не существует, – сразу огорчила она меня.

Настоятель скончался 14 августа 1956 году, срок аренды захоронения на кладбище в Фридрихгоф-Нордхайме истек в 1981 году, но Совет зарубежной церкви не продлил его...

Мы очень горевали, когда узнали, что могилы нет, – вздохнула Елена Георгиевна. – В Цюрих он попал в середине 1930-х годов. Он был священником старого покроя. Мы очень гордились им. Все давние прихожане гордятся тем, что у них был священник старого закала. Он не произносил длинных проповедей. Они отличались ясностью мысли, художественным слогом и законченностью.

Служил протоиерей Давид удивительно ревностно, до педантизма берег традиции и чистоту православия, сохранял подлинное православие для людей, оказавшихся в рассеянии. Потом, ознакомившись с его проповедями, я понял, что он внимательно читал поучения святителя Феофана Затворника, который писал: «Самая хорошая проповедь та, которая сама склеивается и выливается».

По рассказам прихожан, о. Давид был против всяких церковных реформ, искажающих суть православной веры, ослабляющих ее. Он служил так, как полагается - по уставу. Его возмущала сама мысль о том, будто «Церковь всегда обновляется». Таким хитроумным приемом ведь можно выдать зло за добро, черное за белое. Истинное, православное понимание церкви иное: она вечна и тем самым испокон веков нова. Церковь вечно молода и не нуждается в омоложении или обновлении, ибо глава ее – милосердный Господь Иисус Христос, который всегда тот же, неизменен в призыве к доброте и справедливости. Люди, полагающие, что они способны быть умнее Бога, сказать лучше, чем Он, – натуральные обманщики. Изменений или «нововведений» жаждут только грешники и ни к чему не способные лентяи. Вот так, по рассказам, думал отец Давид.

Некоторое время спустя я повстречал художницу, скульптора, поэта, писателя, композитора, теолога Валерию Флориановну Даувальдер, от которой также узнал некоторые подробности из жизни отца Давида.

- Если каждый священник будет вносить свое в богослужение и принципы веры, то мы потеряем традиции, историю, историческую подлинность и саму веру, полагал он. Наш настоятель очень бережно и строго относился к своему делу, – поясняет Валерия Флориановна.

В 1943 году Отец Давид крестил ее новорожденную дочь.

И впрямь, если вспомнить, преподобные Сергий Радонежский, Серафим Саровский или Иоанн Кронштадтский о реформах в церкви не говорили, они были государственниками, радели о чистоте веры Христовой и славе Отечества, а не о чьих-то еще низменных интересах. Умных людей не обманет высокоумие.

Судя по рассказам, о. Давид горячо любил свою церковь, которая заменяла ему Родину и семью. 12 мая 1942 года к Пасхе Валерия Флориановна подарила Покровскому храму писанную ею икону «Воскресение Христа». Как священник был тронут! «Бедная убогая наша церквочка, украшенная художественно исполненным святым образом!» – выразил он свои чувства в благодарственном письме, выполненном каллиграфическим почерком.

Его идеалом христианина был преподобный Серафим Саровский, которого он называл «великим и любвеобильным Угодником Божиим». Иконки с изображением необыкновенного русского святого протоиерей в благословение дарил духовным чадам. Он любовно ухаживал за храмом. По натуре был музыкален, как и вся его семья. Не случайно брат его был регентом хора в Париже или Брюсселе. Церковные ноты писал сам. Виктория Ивановна Месерле, свекровь Елены Георгиевны, шила церковное облачение, рясы, подрясники. Кстати, ее дочь вышла замуж за члена царской семьи по линии великого князя Тихона Николаевича.

Это был строгий, но добрый пастырь, – вспоминает Елена Георгиевна. – Жил и вел себя скромно, просто, ко всем относился внимательно, по-человечески. Моя свекровь помнила об этом добром заботливом человеке всю жизнь и очень много, с любовью рассказывала о нем, ставила его в пример. Он был очень опрятен, носил темное пальто, но по нему сразу был виден его сан священника. Церковь всегда была полна народу. Всем хотелось попасть к нему на службу. Его очень любили сербы. К нам ходили болгары, греки. О. Давид был духовным отцом первой жены Альберта Эйнштейна, сербки Милевы Марич. Тоже выдающийся физик и математик, очень высоконравственный человек, она помогла Эйнштейну во многих его открытиях.

В апреле 2017 г. в лондонском кинотеатре «Синеуорлд» прошла премьера первого художественного сериала «Гений» телеканала «Нэшнл Джиографик» об Альберте Эйнштейне. Теплые и верные слова сказала в интервью газете «Метро» (25 апреля 2017 г.) о Милеве Марич исполнительница ее роли Саманта Колли:

- Она всегда поддерживала его и помогала ему. Для меня очевидно, что Альберт не стал бы Эйнштейном без Милевы Марич. Мне нравится, что для них обоих наука была чем-то прекрасным. И для меня это звучало как поэзия.

Их совместная жизнь была трагичной, о чем явствует их не так давно обнародованная переписка. «Без мысли о вас я больше не хочу жить среди печального стада человеческих существ», – объяснялся ей в любви в одном из первых писем Эйнштейн. Таких волнующих слов он не произносил потом больше никогда. Эйнштейн влюбился в двоюродную сестру, будущую вторую жену Эльзу Левенталь, и признавался той, что обращается с женой как со «служанкой, которую не может уволить». На первых порах охлаждения он поставил Милеве Марич ряд условий:

«1. Вы будете заботиться о том, чтобы моя одежда и белье находились в порядке,

  1. чтобы мне подавали пищу в мою комнату три раза в день,

  2. чтобы моя спальня и кабинет всегда содержали в безукоризненном порядке, а к моему письменному столу никто, кроме меня, не притрагивался.

  3. Вы откажетесь от всех личных отношений со мной, за исключением тех, которые требуются для поддержания общественных приличий».

Среди поставленных условий было и такое: «вы не будете ожидать от меня любви и привязанности, не будете упрекать меня за это, и вы должны отвечать сразу, как только я заговорю с вами».

Со временем они возобновили переписку, но после того, как в 1933 году Эйнштейн был изгнан фашистами из Европы в США, они уже больше не виделись.

Милева Марич почитала своего духовного отца: право же, он был пастырем добрым, полагавшим жизнь свою за овец. Когда полная достоинства, щедрая душой женщина умерла, отец Давид с глубокой скорбью отпевал ее.

Наш храм был всегда посещаем. Для меня было радостью буквально дорваться до церкви. Я сразу влилась в церковную жизнь. Очень красивые и проникновенные были тогда службы, – признается Валерия Флориановна.

- Староста рассказывала нам, что здесь, в Цюрихе, служил владыка Серафим (Родионов), связанный с Московской патриархией, – продолжает воспоминания Елена Георгиевна. – Когда кто-то болел, они дежурили у больных попеременно, вместе окормляли прихожан. Отец Давид венчал меня. Много тогда швейцарцев пришло. Он нередко объезжал всех русских, любовно окормлял свою паству.

Его советом дорожили. Один из его знакомых, по фамилии Загорский, решил постричься в монахи и обратился за советом к отцу Давиду. «Скажите ему, что я советовал бы ехать в Джорданвильский монастырь, и сначала два-три года остаться послушником, чтобы испытать себя. Хорошо бы было ему послушать семинарский там курс - и только тогда, если тяга к монастырю останется сильной - постригаться в монахи», - ответил священник.

Его доброта и любовь к людям влекли их к православию. Удивительной душевной красоты женщина, Софья Андреевна Излер, у которой он стоял на квартире, была православной. Отличное сопрано, она пела в хоре. Своих двух сыновей крестила в протестантской церкви, чтобы те не выделялись из своей среды. По ее убеждению, они должны были быть чадами этой страны, чтобы избежать раздвоенности. Но старший, Андрей, уважал о. Давида, склонялся к православию, любил русское и русскую культуру. Он женился на болгарке и дочь крестил в православной церкви.

Мне посчастливилось отыскать одно из писем Софьи Андреевны, написанное 2 сентября 1956 года после кончины Давида Антоновича.

«В нашей семье батюшка прожил почти 20 лет, и я всегда заботилась о нем, как о родном, - писала она. - Он был такой добрый, чудесный человек. Я, как секретарь нашего церковного совета и заменяющая псаломщика, всегда сопровождала батюшку на все требы, была его переводчицей и ухаживала за ним во все последние годы, когда после смерти его брата, Федора Антоновича, батюшка стал хворать сердцем».

Русский человек не может не быть православным – в противном случае это не русский. Именно православие не только определяет, но и позволяет понять русский национальный характер, разобраться в судьбах России, найти в себе, в своей немощи внутренние, духовные и дополнительные физические силы. Русский человек не может не любить Родину, данную ему свыше. Любовь к человечеству, к ближнему начинается у человека с любви к Отечеству земному. Только тогда он отзывчив, добр, дружелюбен к представителям других народов. Если он отдает предпочтение интернационализму перед национальным, русским, то это уже не русский человек, а сплошное недоразумение, так как без любви к Богу и собственному народу нельзя полюбить других людей, другие народы. Земля наша, народ наш даны нам Богом. И ввысь-то мы поднимаемся на этой незыблемой основе. Эти идеи были навеяны Давиду Антоновичу его любимым автором – Достоевским, о котором он не раз упоминал в своих проповедях и выступлениях в изгнании.

В письме от 23 июля 1953 года после скоропостижной кончины брата о. Давид жаловался на то, что в эмиграции люди теряют свои корни. «Здесь нет собственно эмиграции, все так называемые - «русские швейцарцы», но теперь, за тридцать с лишним лет - первое - «русские» - отпало и осталось только второе - «швейцарцы» - да сами они, чуть что, теперь кричат: «Мы швейцарцы!», хотя по совести сказать - они теперь ни русские, ни швейцарцы. Вот среди таких «перевертней» и тяжелее чувствуется, когда родной человек отошел от мира сего».

- Как он тосковал о Родине и близких! – волнуется Елена Георгиевна. – Все старые эмигранты – чего не могу сказать о новых – безумно любили Россию. Ностальгия у всех нас была страшная, не выразить в словах! Даже русские швейцарцы мечтали о возвращении в Россию. До Цюриха я жила с родителями во Франции, учила там русский язык, надеясь вернуться. Мы несказанно скучали о Родине. Общались на русском языке. Россия для каждого была мечтой, мы день и ночь думали о ней. Года три до вашего приезда сюда приезжал патриарх Московский и Всея Руси Алексий II. Для всех нас, и для меня особенно, это было великое впечатляющее событие, и в те дни я вспоминала о батюшке...

Есть чувства, которые не нужно прятать, которых грешно стыдиться, ибо на них держится личность, «самостоянье человека», как говорил любимый им и постоянно цитируемый Пушкин, ими измеряется качество и масштаб личности. К таковым относится любовь к Отечеству. В этом святом чувстве нет ничего зазорного, и не правы те, кто пытается опошлить его, противопоставить ему раболепство перед иноземным, коленопреклоненность перед чужими ценностями, выдавая это за признак образованности и культуры. «Каждый христианин, любя весь мир человеческий, который находится под управлением одного Царя Небесного, в то же время должен иметь особенную любовь к своему Отечеству - ибо Отечество сие не произвольно им выбрано, но самим Богом указано ему посредством рождения. Что же собственно до Русской земли, то она не иначе и называлась прежде в истории, как «Святая Русь», «святая земля». Посему не любить Отечества и предпочитать ему другие государства столь же низко и неблагодарно, как не любить родителей своих, оказывая привязанность к посторонним лицам, непричастным к рождению и воспитанию». Отец Давид руководствовался этими словами из пособия по православно-нравственному богословию, утвержденным к изданию Санкт-Петербургским Духовным Цензурным Комитетом 29 февраля 1900 года. Оно определило гражданские обязанности христианина. Поистине несчастен, проклят человек, обделенный привязанностью к земле родной, чурающийся своего Отечества, пресмыкающийся перед чужими нравами. В этом смысле был чист и счастлив Давид Антонович, поскольку душой жил в далекой милой сердцу, многострадальной России.

В 1923 году он создал Фонд Спасения России, который тогда, однако, быстро заглох. В Швейцарии вместе с церковным старостой Екатериной Сергеевной Фишер батюшка возобновил его. «Только теперь деньгами сами распоряжаемся, так как бывший, первый фонд начальство разбазарило и теперь нет от него и следа, кроме рескриптов Вел. Князя Николая Николаевича (покойного), которые хранятся у меня, - делился он в одном из писем. – Конечно, громадное большинство средств поступает в Фонд от самой г-жи Фишер. Фонд наш работает очень хорошо, и многие получают помощь, не зная - откуда и от кого она. Вот это дело и поддерживает меня, а разрослось оно очень уже широко. Я являюсь Генеральным Секретарем Фонда, и вся почти переписка и ведение дела лежит на мне».

Любое событие, связанное с Россией, сближало изгнанников, собирало их вместе. Валерия Флориановна вспомнила, как батюшка устроил общий поход на последний концерт Ф.И. Шаляпина. Зал был полупустой. У великого певца уже был не тот голос. Потом они зашли к нему. Всем распоряжался какой-то маленький суетливый еврей. Шаляпин был разъярен, взял его за шиворот, тряс и бранил, не стесняясь в выборе слов. По его мнению, в малочисленности аудитории была виновата плохая реклама.

На русские концерты шли все мы, – добавляет она.

Цюрих хорош для приезжих, но не для жизни. Он тяжел, замкнут, равнодушен, сыт, даже пресыщен. В нем нет романтики. Ему нет дела до судьбы сиротливого человека, тем более эмигранта. Он не по русскому аршину. Зато его намного легче понять и измерить общим западным аршином, чем одухотворенную, неземную в своих страданиях Россию.

Доктор искусствоведения Лука Вентури во время прогулки показал на массу людей, рядами сидевших за столиками в кафе под открытым небом.

Каждый из них думает только о себе. Он равнодушен к миру, к участи других, он никому не сочувствует. Книг не читает, музеи не посещает. Он думает о деньгах и потребляет. В этих людях нет Промысла Божия.

В такой обстановке отец Давид жил остаток жизни. Нам трудно почувствовать себя в положении людей, которым, по их словам, «одиноко бывает и горько просыпаться в чужих городах». Жить вне Родины, вдали от живых близких – мученичество. Отторжение от родных пенатов – хладнокровное предумышленное убийство. Им, право же, было «трудно в чуждых землях, с чужими людьми». К чужбине нельзя привыкнуть, ибо на ней до последнего вздоха чувствуешь себя странником, случайным человеком. Но он нес свой тяжкий крест достойно.

Когда я думаю о его жизни, то в памяти вертятся строки эмигрантского поэта Григория Забежинского:

Дай мне силы и дай мне сроки

стойко мерить твои пути,

дай мне слабость – не спорить с роком,

дай терпенье свой крест нести.

Отец Давид знал только русский язык. Будучи цельной натурой, он считал, что знание другого языка нарушит эту внутреннюю целостность. Он многое почитал абсурдным в той жизни. Например, не мог понять смысл трамвайных билетов в Цюрихе. Их продавали на час езды, но только в одном направлении - вперед. Батюшка же утверждал, что в течение часа намерен ездить куда угодно – и назад, и вперед, – улыбается Валерия Флориановна.

Я помню его, как сейчас, хотя минуло уже столько времени. Он много читал. Коллекционировал марки, – добавляет Елена Георгиевна.

На досуге играл с Валерией Флориановной в шахматы, подарил ей комплект, научил играть в них. Если проигрывал, то сметал фигуры с доски. В разговорах отец Давид вспоминал о гражданской войне, о событиях той поры, об эвакуации. Однажды рассказывал, как в последний раз увиделся с женой, как вез ей в голодную пору окорок, но тот у него украли.

«Как он был одинок!» – не сговариваясь, в один голос восклицали мои собеседницы. Можно представить себе тоску Давида Антоновича, который знал, что где-то в недоступной для него России, в СССР живут жена, дочери, сын, внуки... Он был глубоко несчастным человеком, душа которого рвалась на Кубань.

В семейном архиве хранится фотография светлого ликом человека с высоким лбом и открытым взглядом, присланная им супруге с надписью: «Моей бесконечно любимой, болезненно оторванной половине».

«Живу я потихонечку, и полегонечку. Пока, слава Богу, ноги еще носят, но уже идти на горку, хотя бы и малый подъем был - тяжело, - описывал он свое житье-бытье. - Служу Богу моему, дондеже живу; жду конца, который, вероятно, не за горами. Смерти не боюсь, боюсь долгой, безпомощной болезни»...

Внезапный уход из жизни брата, умершего во сне, подорвал его силы. «Его смерть отобрала у меня по крайней мере 50 процентов энергии, бывшей у меня до его кончины», - признавался он. С уходом Федора оборвалась ниточка, связывавшая его с Родиной: ушла родная душа, с которой он мог поделиться самым сокровенным, быть немножечко слабым и безмерно сильным.

Три года спустя скончался он сам (родился о. Давид 24 июня 1878 года). В последние два-три месяца, когда болезнь обострилась, он служил только раз в неделю. «Он не боялся смерти, готовился к ней, причастился Святых Даров, говорил мне, что он устал от жизни, - делилась о последних минутах батюшки Софья Андреевна, и проникновеннее ее не расскажешь о них. - Я почти все время была при нем. Но умер он во сне 14 августа в 6 часов утра. Тихо, спокойно. Лицо его было такое хорошее, светлое, словно он рад, что спит и ничего у него больше не болит. Приехал владыка Леонтий, обмыл его маслом и облачил в его собственное облачение, вывезенное еще из России, темно-лилового бархата. Отпевание была в нашей Церкви торжественное. Служил владыка архиепископ Иоанн из Парижа и три священника. В гроб владыка насыпал русскую землю, которую батюшка при себе хранил всю жизнь и велел мне всыпать ее ему в гроб. Цветов и венков было множество. Люди плакали, все его любили. А я потеряла как будто родного отца»...

Поясню: владыка Леонтий – епископ Женевский, а архиепископ Иоанн – не кто иной, как святитель Иоанн Шанхайский, один из знаменитых святых Православной Церкви. Оба иерарха находились в дружеских отношениях между собой.

Вот так умирают русские люди. Достойно. Светло. Покойно. С Богом в душе и Родиной в сердце, посыпанные родной землей.

«После отца Давида не осталось никаких ценностей, - упомянула Софья Андреевна. - В завещании сказано, чтобы я сохранила все фотографии, письма и батюшкины проповеди для его детей. Иконы и книги - в Церковь»...

После его кончины в зарубежной церкви в Цюрихе начались нелады. Тридцать прихожан покинули храм и стали прихожанами Воскресенского храма Московской Патриархии. И все они берегли добрую память о своем священнике. Подводя итоги своей жизни, мы мерим ее по поступкам и подвигам наших предков, задавших нам ритмы бытия. Мы благодарны им за их страдания и откровения. Наверное, именно это осознал П.А. Вяземский на склоне лет и выразил в удивительно умных строках:

Почтим же мы любовью нежной

До нас свершивших оный путь,

И мысль о них во мгле мятежной

Звездой отрадной нашей будь.

Без этой памяти и любви не будет на Земле русских людей. Жизнь, прожитая праведно, не напрасна, она не исчезает, даже если пропала могила, истлело тело - навечно остаются добрые дела: они словно бы витают в эфире и подчас нежданно выныривают из пучин неизвестности, неведомо как, а точнее Божиим Промыслом, возвращаясь в сей мир - в назидание людям. Рано или поздно отзвуки жизни, казавшейся потерянной навечно, умолкнувшей наглухо, могут вновь наполнить память живущих и зазвучать в ней с особой силой, стать им уроком того, как следует сберегать сокровенное, хранить душевную чистоту и ясность при самых трагических обстоятельствах.

В январе 1999 года я опубликовал очерк о настоятеле храма Покрова Пресвятой Богородицы в Цюрихе протоиерее Давиде (Чубове), ушедшем из жизни 14 августа 1956 года. Как мне казалось, я исчерпал все возможности знакомства с его судьбой. Исчезло его захоронение, за которое Совет Зарубежной Церкви не стал платить арендную плату. Не удалось обнаружить в Цюрихе, где он провел последние годы своей жизни, никаких письменных материалов о нем - лишь добром вспомнили о своем пастыре редкие оставшиеся его прихожане...

Минуло несколько месяцев. Однажды в солнечный февральский день 2000 года, как гром среди ясного неба, раздался звонок из французского города Сен-Луи, и добрый человек сообщил мне, что волей судеб в его руках оказались тетради с проповедями, поучениями, словами и речами, произнесенными отцом Давидом в дни праздников, при совершении молебнов, панихид, погребений и по другим разным случаям с 1920 по 1940 год. Он пообещал переправить их в Москву и в течение двух лет, выполняя свое обещание, переслал четыре тетради. Так вернулись к родным некоторые его бумаги.

За это время опять же каким-то чудом нашлись несколько фотографий, отыскались кое-какие другие сведения о священнике, с достоинством и огромной неугасаемой любовью к Родине жившем в одиночестве в немилой эмиграции. Наверное, где-нибудь, скорее всего в Цюрихе, еще остались тетради с его проповедями и поучениями, но даже то, что удалось чудом, благодаря Божьему промыслу, отыскать, говорит о том, каких людей теряла Россия в те горькие времена. Судьба протоиерея Давида оказалась столь необычной и захватывающей, что захотелось продолжить рассказ о ней уже на новом материале, который, как выяснилось, ничуть не расходился с моими первыми впечатлениями об этом хорошем скромном человеке.

Проповеди и поучения отца Давида - также своего рода рассказ о личной трагедии, анализ ошибок и заблуждений своего поколения, размышления, исповедь и раскаяние человека, который, по его собственным словам, был «маленьким винтиком в общественной жизни Русского зарубежья и просто русским человеком». Самое трогательное в них - это свидетельство того, что и вдали от Родины русские люди продолжали служить Отечеству и не просто Отечеству, а Богу! Сколько в них оказалось поучительного для каждого из нас, ибо все в мире, к сожалению, повторяется - особенно и чаще всего ошибки и заблуждения.

...В конце октября - начале ноября 1920 году на пароходе «Варна» он покинул родные берега. Таяла в матовой серовато-синей дымке, погружаясь в волны Черного моря, дорогая отчая земля - и все тяжелее становилось на сердце изгнанникам, еще не осознавшим, что расстаются с Родиной они навсегда. Есть вещи, которые никогда не постигнуть рассудком.

Безмолвно стонала, ныла душа. Чтобы взбодрить приунывших людей и вернуть что-то привычное, надежное в их новое существование, священник предложил насельникам совершить всенощную. Полковник Николай Лисунов с группой из 10-15 человек совершил получасовую спевку - и в трюме болгарского парохода раздались молитвенные напевы русских церковных песнопений. После всенощной они познакомились, и всю последующую жизнь, до последнего вздоха, Николай Лисунов был регентом хора у отца Давида. Затем их, около 1500 русских беженцев, высадили в Созополе. Там, в Болгарии, они образовали хор, сначала для пения в храме, а потом первыми из всех беженцев выбрались из Созополя с концертами, которые на первое время дали пропитание около 50 душам, а, прибыв в Сливен с хором в 35 человек, после удачных выступлений осели там на продолжительное жительство.

С тех пор, как и большинство русских эмигрантов первой волны, отец Давид жил исключительно мечтой о возвращении на Родину и по-своему боролся за нее. Для себя он до гробовой доски молил одного: счастья упокоиться в русской земле. «Умереть на Родине - последнее наше желание», - признавался он на проповеди. «Когда же мы возвратимся в Россию?» - вырвалось у него однажды.

Более всего его волновал вопрос о Родине, о судьбе далекой, но желанной родной земли, где у него остались жена и дети - о России. 30 марта 1930 года на служении в Казанлыке у протоиерея Давида исторглось признание: «За все долгие годы нашего пребывания вне России, я глубоко верю, ни у одного русского человека не было такого дня, да не только дня, а даже и часа, когда бы он не вспомнил о Матери-Родине - Страждущей России, о своих родных, ТАМ оставшихся, о своих близких, друзьях, приятелях, просто знакомых»... Почти на каждой службе он вспоминает о родных. «Муки лишения, насильственной разлуки с Родиной, муки разлуки с родными и близкими, вечный страх за жизнь близких и неизвестность о судьбе их - это великий тяжкий крест, который несем мы», - произнес он 6 ноября 1938 в день моления о России.

С докладом под названием «Причины великого исхода русских из России и время возвращения их на Родину» он выступил в качестве председателя Сливенского монархического объединения в Сливене, Ямболе, Бургасе, Варне, Пловдиве, Пернике и Рущуке. «Что заставило почти 2 миллиона русских людей покинуть любимую Родину и на ней все самое дорогое, включительно до семейств своих и уйти в чужие земли и когда эти покинувшие Родину русские люди смогут вернуться к родным очагам, к себе на Родину?» - задал он в нем вопрос, волновавший всех русских на чужбине, и ставил его не раз впоследствии на других собраниях и съездах во Франции, Бельгии и Швейцарии.

Для представителей первой волны эмиграции не было вопроса: стоит ли возвращаться на Родину или лучше навсегда забыть ее и, найдя тепленькое местечко, где было бы лучше и сытнее, навечно окопаться там. Такая постановка вопроса противоречит русскому характеру, идет вразрез с исконными понятиями нашего народа. Изгоями же в те времена в подавляющем большинстве были сплошь русские. Просто поражаешься, какой чуткой душой и высокой духовностью обладала та эмиграция! У каждого из них в груди билось одно сердце, русское, а не два или три (про запас), как у новых русских...

К сожалению, прозрение приходит слишком поздно, но блажен и счастлив тот, кто все-таки прозревает и, конечно, верует. «Рассеянные по всему белому свету, мы воочию увидели свои грехи, поняли свои ошибки, разобрались в погрешностях и узнали много поучительного, полезного, спасительного», - сожалел отец Давид о позднем прозрении своего поколения.

Ну а чем отличаемся в этом смысле от тех изгнанников мы, тоже в какой-то мере жертвы «иноверного завоевания» России, поглощенные своими сиюминутными заботами и болячками в момент тяжкого испытания для России? Чем отличаемся от них мы, забыввающие русские песни, выкрикивающие бессмысленные иностранные словечки и кривляющиеся под дешевые, привозные ритмы, мы, пренебрегающие кровными обычаями, нравами и праздниками в угоду растлевающим западным «ценностям»? Разве гадкие «общечеловеческие ценности», в вонючей жиже которых мы буквально захлебываемся, чище, моральнее или, проще говоря, лучше наших, православных? Ну, хотя бы задали себе эти вопросы, на которые у каждого, бравирующего чужеродными манерами, в трезвом уме наверняка найдется ответ. А отличаемся мы от тех поколений тем, что они знали, кто они и откуда родом, а многие из нас забыли о своей национальной принадлежности и даже стыдятся ее.

«Жизнь наша есть путешествие. Зорко всматривайтесь в проходимый вами путь и, если заметите тревожный сигнал, остановитесь, не продолжайте идти по гибельному пути - пути греха, обратитесь к Распятому Христу и - спасетесь!» - посоветовал однажды священник пастве на Воздвижение. Спадет ли в какой-то прекрасный миг пелена дурмана с глаз наших? Остановимся ли мы? Отец Давид старался заглянуть в корень событий, искал среди уймы призрачных, химерических, низких истин ту основную, путеводную, идущую от Господа, которая разгоняет в сердце тьму, проясняет все и позволяет человеку твердо стоять на ногах. Ведь нет ничего на свете случайного, есть истины, которые предопределяют судьбы человека и общества, есть путь, который целиком предрешен нашей волей, нашим выбором, поведением и действиями, - и в том, что творится с нами, виноваты мы сами.

Протоиерею Давиду в его раздумьях и тревогах помогали близкие ему и такие же несчастные изгнанники, как и он. Среди них были философ Иван Ильин, писатель Иван Шмелев, упоминавшаяся первая супруга Эйнштейна Милева Марич и другие его прихожане, люди с твердыми нравственными принципами. «Ценность человека нельзя измерить золотом. Человеческое достоинство не оценивается никакими драгоценностями. Душа есть высшая драгоценность человека», - напомнил он прихожанам 6 декабря 1939 года в День Николая Чудотворца. Счастливы те, кому с амвона произносят такие путеводные слова, которые в суматохе буден, особенно в счастливые минуты, к сожалению, выпадают из обихода или предаются забвению.

Но есть и другое: помня о достоинстве, человек не должен забывать о предках, ежесекундно осознавать свое кровное, неразделимое родство с народом, чувствовать духовную общность с ним, гордиться своей национальной принадлежностью - лишь в таком случае он будет служить своему Отечеству и уважать другие народы. Не любя свой народ, не лелея чувства родной русской земли, не воспитаешь в себе уважение к другим народам. Русским в России пытаются доказать и привить обратное. «Русская культура - это не только духовные ценности, облеченные в национальную плоть, это - наша душа народная, это - народный русский лик. Это его творческий дух, это, наконец, - образ Божий, который Русский Народ в себе проносит через все исторические катастрофы на протяжении почти тысячелетия и который всегда дает и даст Русскому народу выдержать и победить все испытания на его великом пути», - так представлял протоиерей Давид сердцевину сущности своего народа. «Русская культура, как видимый образ души Русского Народа, велика, полна, гениальна и многогранна, как велика и многогранна и душа Русского народа, с ее причудливыми изгибами, с ее беспокойной мечтательностью. Душа Русского Народа - это вечная искательница Правды Божией на земле, и в зимнюю стужу, и в летнюю жару бороздящая беспредельные дали русской земли», - высказал он мысли о самом сокровенном, родном 14 июля 1932 года в Дни Русской Культуры в Южине (Франция).

Когда народ не дорожит родным, исконным, не уважает свое прошлое, он теряет в себе связь времен, самого себя, свой внутренний и, как следствие этого, свой внешний облик, он неизбежно ставит под угрозу себя и свое существование. Эту закономерность необходимо вовремя понять. «Почти целое столетие, а может быть и больше, русские люди отвлекались от естественного развития по русскому руслу, - рассуждал отец Давид в проповеди в праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы в 1940 году. - Было чрезмерное увлечение западничеством и его так называемым либерализмом. Запад оказал чрезмерное влияние на восприимчивую русскую душу, и, мы, русские, зашли слишком далеко, дальше своих учителей. Идеи, навязанные Западом, нашли безграничный простор в широком русском сердце, и мы, отвергнув свое русское, свое национальное, достигли крайних пределов утопизма и теперь несем заслуженную кару за отказ от своего православно-русского быта, за попрание национально-патриотических начал».

Как это созвучно временам, когда в противовес морали и традициям, заложенным нашими добрыми, благочестивыми, патриотичными предками, нам подсовывают «общечеловеческие ценности» - эгоизм, содомский грех, насилие, алкоголизм, курение, проституцию, наркоманию, злобу и ненависть, от которых за сто, за тысячу километров несет тлетворным духом сатанизма. В 2009 году, к примеру, Россия вышла на первое место в мире по подростковому курению и четвертое место по числу курящего взрослого населения. О каждом народе есть тайный замысел Божий. Игра в «общечеловеческую», то есть западную, цивилизацию, измена родному славянскому культурно-историческому типу равносильны измене Богу, бестолковой, самоубийственной попытке изменить Его замысел о народе и истории.

Да и враги-то у России остались все те же, даже по именам и фамилиям, готовые продать нас и нашу землю оптом и в розницу за подлые, несчастные сребреники. В разговорах с прихожанами, ободряя их, он любил повторять вечно злободневные слова из Послания святого апостола Павла к Филиппийцам о тех, кто поступают как враги Христа: «Их конец - погибель, их бог – чрево, и слава их – в сраме: они мыслят о земном» (Фил. 3, 19).

В 1921 году в день Крещения священник задает вопрос: «Почему многообещавшие, великие истины - «свобода, равенство и братство»... дали неравенство, страшный гнет и великую злобу?» Клеймя эти принципы как безблагодатные, он отвечает: «Потому только, что в этом учении нет Бога, нет любви, любви к Богу и ближнему. Социальное учение - произведение холодного разума человеческого лишено теплоты любви, не оживотворено любовью к Богу и ближнему».

Наши либералы, в основном люди не русские, не христиане как по верованиям, так и по сути, равно как и те иже с ними, кто, следуя моде или глупости, подпевал и подпевает, подпискивает им. Они вовсе не задумывались и не задумываются о судьбе России, собственных детей и внуков. От дьявольской игры в «свободу» и «права человека», в «новое мышление» и «мировую цивилизацию» почему-то обязательно выигрывают растлители, убийцы, разбойники, проститутки, гомосексуалисты, лжецы и прочая сатанинская нечисть, а, в конечном счете, трещит по швам государство.

Личный опыт Давида Антоновича и на его фоне опыт тех, кто остался тогда на Родине, подтверждает мысль, которую высказал писатель Петр Ткаченко в очерке «В европейском ласковом плену…» в кубанском журнале «Соленая подкова». «Родину тогда, в результате революционной катастрофы, потеряли все без исключения – и те, кто ее покинул и те, кто остался в разворошенной революцией стране, - подметил он весьма существенную деталь, которая упускается в России. – Но в общественном сознании все еще преобладает представление, как понятно, сохраняющееся не само по себе, что Родину потеряли лишь те, кто оказался в эмиграции. И лишь потому, что это было нагляднее и зримее, чем потеря ее людьми, оставшимися в ее пределах…» Мы должны это понять, то есть понять собственную личную трагедию.

Почему так? У о. Давида на сей счет было немало аналогичных воспоминаний в проповедях и размышлениях. Это и мысли о подрыве веры и о бедах, особенно духовно-нравственных, тех, кто остался в родных стенах. Как он жалел близких, находившихся за кордоном. «То есть революционная катастрофа вопреки мнению, распространяемому и навязываемому ее творцами, не имели никакого созидательного значения, - объясняет П. Ткаченко. – Она лишь пробуждала хаос и носила все признаки иноверного завоевания России». Мысль об «иноверном нашествии» на Россию окрашивает проповеди и поучения о. Давида, мелькает в них постоянно. Разве это не так? Разве не попытались в начале 1990-х годов те же самые силы взять новый реванш? Русскому человеку, отходящему от веры предков, от обычаев православной Руси, забывающему о «признаках иноверного завоевания России», грозят еще большие беды. Это следует особенно хорошо помнить сегодня.

Люди грешат всем своим существом, погружаясь в зловоние самых страшных и омерзительных пороков ветхозаветных времен. «Интеллигенция русская, и даже аристократия, панически страшилась осуждения в отсталости, осуждения в том, что она мало либеральна, - говорил протоиерей Давид. - Поддержкой нерусского, дела враждебного России, ... русская интеллигенция стремилась приобрести себе ярлык либеральной, передовой просвещенной... Не задумывались денежные магнаты о том, что станет с Родиной, что будет с русским народом и Россией? Имея великую, славную Родину, мы о Ней не думали, Ее не ценили, О Ней не заботились, как должно бы. Опасаясь показаться отсталыми, мы хаяли все русское, хаяли редких, национально мыслящих, русских людей и вот довели Россию до нынешних бед».

Самое страшное в доле человеческой - это то, что дурное забывается и через некоторое время вновь повторяется в том же существе, но чуть-чуть в ином обличии, а человек, ровно слепой и глухой, не замечает этого и опять весело идет в пропасть, пробуждаясь лишь в «свободном» падении.

«Сулили и еще сулят лютые вожди рати антихристовой: только отвернись от Бога, только позабудь, что Отечество твое есть Дом Пресвятой Богородицы, а мы тебе дадим все земные блага, устроим рай земной; ты - русский народ, только забудь об это, вырви это из глубины твоего сердца», - сказал он в День Покрова. Он не знал, что недруги всего русского когда-нибудь будут с пеной у рта клясться, что лягут на рельсы, если не дадут обещанные блага и рай земной, будут сулить громадные чужеземные займы, чтобы только Россия отступила от самой себя. И им верили! Отец Давид все время задает себе вопрос, как могли русские люди слушать «ораторов с орлиными носами, отвислыми ушами и курчавыми головами». Священник был поэтом по натуре, и сам писал духовные стихи, приписывая их «анонимному автору». Его вопросы порой могут показаться наивными и прямолинейными. Но так ли наивны они на самом деле, как кажутся, если, в конечном счете, попадают в темную дьявольскую плоть?

В трагедии России, в общей беде виноват каждый русский человек, как бы он ни пытался снять с себя личную ответственность. «Простота хуже воровства», - напоминает пословица. В 1932 году в одну из недель перед Великим Постом священник произнес: «В свое время, когда Мать-Родина была и могучей, и славной, и богатой, мы были не так настроены, мы не ценили Ее, не любили преданной сыновней любовью. Мы не ценили нашего русского духовно-национального облика, не ценили нашей русской самобытности, не ценили того, что отличало Россию в ряду других государств, что составляло особенность нашего русского быта, наших русских традиций, наших духовно-национальных ценностей. Даже величайшую ценность России - Ее веру и преданность Святой Православной Церкви, подвигшую Ее - Мать-Родину к построению множества великолепных Храмов Божиих, по всему Ее необъятному пространству, мы считали недостатком, и «Святая Русь» в наших устах часто звучало иронически».

Близкий отцу Давиду человек – И.А. Ильин говорил: «Священное есть главное в жизни, без священного жизнь становится унижением и пошлостью». В этом русские люди убедились на собственном печальном опыте с февраля 1917 года, убеждаются и по сию пору. По словам Ильина, если мы желаем быть Святой Русью, то «должны научиться видеть Россию в Боге». Понятие «Святая Русь» и в самом деле дано нам не для того, чтобы возгордиться и идеализировать себя и свой народ, но для того, чтобы зорче видеть себя в зеркале своего ничтожества и несовершенства и стараться возвыситься. Как сказал Ильин, надо понять, что «рядом с несвятою Русью всегда стояла и Святая Русь. И Россия жила, росла и цвела потому, что Святая Русь учила и вела несвятую Русь – воспитывая в ней те качества и доблести, которые были необходимы для создания великой, имперской России». Образ Святой Руси выражает духовно-нравственную соборность «личности нации», имеющей за плечами славную историю и Бога, а также необозримый путь к святости. Вот такие идеи рождались там, в горьком рассеянии.

Иначе ли дело обстоит сегодня? Русские, очень тактично и дружелюбно относящиеся к другим народам и не позволяющие себе ни устных, ни письменных выпадов против них, слышат пропасть оскорблений и насмешек в свой адрес со страниц газет и экранов телевидения под уже никого не обманывающим соусом так называемой «свободы слова». Причем оскорбления идут почему-то в основном лишь в их адрес. Русских клянут и стараются унизить только за то, что они – русские, им вменяют в вину некий «шовинизм». И в адрес церкви звучат те же дьявольские выпады. И одновременно именно от нас требуют «толерантности», так теперь на чужой лад понимается терпимость с преобладающими тонами вседозволенности. Питательная же почва для хамства - все та же: пренебрежение правдой и патриотическим воспитанием. Но и в ответ они получают пустопорожнюю, не имеющую конкретного положительного смысла аморальную «толерантность»,

«Нас воспитывали не националистами, не патриотами, а космополитами, - объяснял протоиерей. - Много говорилось о любви к человечеству вообще, но замалчивался долг наш любить прежде всего своего русского; также много говорилось и о братстве и свободе человечества и в то же время эти проповедники на любовь к Родине, на братство и свободу прежде всего русских людей, в лучшем случае, не обращали внимание, а в худшем - эта сторона умышленно затемнялась, о ней не распространялись и если говорилось, то с примесью иронии, высмеивая. И вот, ко времени крушения нашей Родины, у нас не оказалось главного цемента, связующего нас с Родиной: не оказалось ни чувства национализма, ни чувства патриотизма, не оказалось нужной любви к Родине. И этого смертного греха, в отношении Родины, - нашей Матери мы как бы не замечали». Примерно такие же вещие слова о любви к Родине, о патриотизме звучали из уст других замечательных пастырей того времени Патриарха Тихона (Беллавина), протоиерея Иоанна (Восторгова), архиепископа Никона (Рождественского), митрополита Киевского Владимира (Богоявленского), архиепископа Андроника (Никольского), архиепископа Иоанна (Шаховского), выдающихся публицистов Сергея Нилуса и Михаила Меньшикова и многих-многих других русских людей.

В последние времена стало модным осуждать проводившиеся в прошлом - надо честно сказать в какой-то степени напролом - кампании по борьбе с космополитизмом. Но, судя по нашему нынешнему жалкому положению, духовной забитости, нравственной отсталости, рациональное зерно в них, при всех их крайностях, было. Не потому ли мы брали и берем пример с проклятых жителей Содома и Гоморры или тех, кто распинал Христа? «Космополиты по воспитанию, мы - русские люди устремляли свои взоры ко всему человечеству, хотели объять и осчастливить весь мир, а в это время пришел «некто» злобный, кровавый, кровожадный, на все живое налагающий печать смерти, и выкрал у нас, на наших глазах, дорогую Мать-Родину, - корит себя и свое поколение протоиерей Давид. - Со страшной сатанинской силой потряс он Ее до основания, надругался над Ней и поверг Ее в пропасть...»

Беды России священник и И.А. Ильин в те времена прозорливо видели в происходившем перерождении и национальном вырождении элиты, потере национальных ценностей теми, кто на деле должен быть их хранителями. Образы русской цивилизации, объективное видение русской истории остались в образованном и правящем слое, в среде интеллигенции лишь на генетическом уровне.

Как можно русским опускаться столь низко, так унижать себя, добровольно соглашаться на унижение, падать ниц перед убогой растленной цивилизацией, перед низменными, предельно приземленными «ценностями», имея за спиной великую историю, культуру и цивилизацию, колоссальные научные достижения, наконец, будучи одаренными неслыханными способностями и умом, беспредельным трудолюбием? В трагедии России настоятель Цюрихского храма увидел, прежде всего, личную вину. «Мать нашу - дорогую Родину мы, дети ее, довели до тяжкой, смертельной болезни, - отмечал он. - Русский православный народ поддался западному вольнодумству, поколебался в вере, стал отходить от возродившего и укрепившего его Православия, стал отходить от Бога и вместо «народа Богоносца» стал «народом бесноватым». Корень всех бед священник видел в греховности человека, его себялюбии, заземленности, лени и, наверное, в нежелании задумываться над возвышенными вещами, подняться над сутолокой житейской суеты. «Устремления к высшему, духовному мы не имеем; стремления вперед, к возвышенному, у нас нет», «Отвергнись мы от суеты - и многое бы решилось», - считал отец Давид. Может быть, так оно и было бы, оторви чересчур осуетившийся человек свой потупленный в землю, поистине куриный взгляд и взгляни бы на жизнь шире.

Наверное, не случайно в отступническом мире сем злу даны все возможности раскрыться и разгуляться во всем его отталкивающем естестве и духе. Зло исподволь вскапывает свою губительную бездуховную среду. Людей учат тому, чтобы они притерпелись и привыкли к злу, испытали на себе его мерзкие цепкие объятия и приняли их как должное. Зло маскирует свой злодейский оскал, и человек привыкает к нему вместо того, чтобы сознательно бороться с ним, а не безвольно и безропотно поддаваться ему. «Причина всех несчастий человечества в самих же людях... Человек человеку стал зверем, - взывал о. Давид к прихожанам. - Посмотрите вокруг себя - сколько злобы, иногда необъяснимой, сколько ненависти незаслуженной вы увидите. Обидеть ближнего, напасть на беспомощного не считается позорным. Некому защитить обидимого, помочь нуждающемуся; стали мы безучастны к беде ближнего, жестоки к ближнему». «Мировой масштаб зла и ненависти рождается и процветает только тогда, если между отдельными людьми ширится зло и ненависть», - сделал протоиерей вывод в 1940 году.

«Почему стало так невыносимо тяжело жить людям?» - задал вопрос священник в Неделю о Закхее. «Люди удалились от Бога, пошли по широкому пути греха. Люди страдают и мучаются, создавая ад в жизни своими же руками». Иного и не может быть, если «жизненным идеалом стали себялюбие, гордость, ненависть, вражда и злоба». Грех заглушает, подавляет все способности и все светлое в душах людей. «Грех превращает нашу душу в бесплодное, дикое дерево, если и дающее плоды, то горькие, негодные, бесполезные и даже вредные». Иного не может быть, если «мы все умственные и физические силы вкладываем в добывание удобств и выгод жизненных», если «живем мы так, как будто бы нам и не предстоит явиться на нелицеприятный суд Божий».

Он быстро раскусил Запад с его адской миссией всемирного разрушителя и развратителя, с его растленными низкопробными «ценностями» и противоречащей здоровым моральным устоям «демократией». «Как бы стыдясь своей русской самобытности, мы сознательно разрушали ее, спешили сбросить свой национальный лик и облечься в облик либерального европейца, - объяснял отец Давид. - Здесь лицом к лицу мы столкнулись с теми цивилизованными народами, культуре которых мы слепо поклонялись, отвергая свой православно-русский быт, а она - их культура, только на знамени своем носила красивые, да - только красивые слова: гуманность, истина, красота, добро, братство, равенство, свобода.... те самые слова, которые из дали так пленяли нас, ради которых мы, часто ломали свой чисто религиозно-русский уклад жизни, освященный Святою Православною Верою - Русской Верою».

Мысли отца Давида перекликаются с идеями его духовного сына Ивана Ильина, с которым в последние годы жизни он был очень близок. В Западной Европе, писал философ в «Наших задачах», «русское инородно, беспокойно, чуждо, странно и непривлекательно. Их мертвое сердце мертво для нас. Они горделиво смотрят на нас сверху вниз и считают нашу культуру или ничтожной, или каким-то большим и загадочным «недоразумением». … В мире есть народы, государства, правительства, церковные центры, закулисные организации и отдельные люди – враждебные России, особенно православной России, тем более императорской и не расчлененной России. Подобно тому, как есть «англофобы», «героманофобы», японофобы», так мир изобилует «русофобами», врагами национальной России, обещающими себе от ее крушения, унижения и ослабления всяческий успех. Это надо продумать и почувствовать до конца». Столкнувшись в рассеянии с презрением и равнодушием, протоиерей Давид и другие изгнанники сожалели, что слишком поздно почувствовали и осознали это: спесь и высокомерие меркантильного западного обывателя, низость, но отнюдь не превосходство западной культуры.

Любые попытки погубить Россию начинались, как подтверждает и вторая половина 80-х и 90-е годы ХХ века, с навязывания и привития нашему народу чуждого ему уклада жизни, иных вкусов и норм поведения, в данном случае западноевропейской и американской черствости и эгоизма как условия вхождения в «цивилизованный мир» и воспитания деловитости. Задачей реформаторов-революционеров, обычно людей лишенных русских корней, настоящих жучков-древоточцев, было и остается подтачивание и подавление в покоряемом народе корневых национальных черт, которые отличают его духовность и придают ему жизненную силу. Русского человека - это отмечали многие зарубежные ученые - всегда озаряла необычайная способность быть в связи с душой другого человека. Его одухотворяли простота и скромность, чувства отзывчивости, готовности спасти ближнего, способность в отличие от европейцев видеть в других людях братьев, а не недругов. Если человек не сопереживает со страной ее трагедию, не разделяет с ближним его горести, если он не радуется чужому счастью, то он явно не русский. Именно против этих свойств велась лютая борьба в начале 1920-х годов да и в последние годы. «Рыцари» 20-х годов, «комиссары в пыльных шлемах» сами себе готовили и фактически устроили 1937-1938-й годы.

Запад, несмотря на всю его разнузданную демагогию о демократии, о свободе, равенстве и братстве, в целом неприязненно принял первую волну русской эмиграции. Ждать от Запада участия и помощи – глубокое заблуждение: он поглощен своими гегемонистскими замыслами, которые не совпадают с идеалами Руси и ее народа. «Нам - сынам России, бывшие наши друзья сказали: «мы не знаем вас»! Ценою страшных испытаний мы познали ложь и обман того пути, по которому шли, которому учил нас просвещенный культурный Запад, который привел нас к катастрофе... Мы получили заслуженный, но горький и тяжкий урок», - писал он. Все на свете повторяется и повторится, если будут выветриваться уроки минувшего. Да и, как прозвучало в одной из проповедей протоиерея, «было бы бессмысленно от общества людей, где всякий волен делать, что ему взбредет на ум, ожидать даже намека на государственность».

Порой, к нашему стыду, нам легче понять страдания таких изгнанников, как о. Давид, чем себя и современников: русские подчас чувствуют себя париями в родной стране, отдав ее на откуп силам зла. Их морят голодом и холодом. Но «никогда не поздно сознавать свою вину, никогда не поздно вступить на путь возрождения и исправления». Эта мысль священника должна утешать нас в горе, образумливать, давать силы и надежду на то, что, в конечном счете, от нас же зависит наше спасение.

Почти все страдания русских людей, по его мнению, шли и происходят от духа разъединения, от розни, потери национального духа и чувства локтя. Священник постоянно анализировал для себя истоки и причины бед России, неустанно искал истину. Какие рецепты Ее спасения предлагал скромный пастырь-эмигрант?

Его проповеди пронизаны мечтой о том, чтобы «дожить до выздоровления больной Матери нашей - Руси Святой». Все его мысли - «о Руси, покаявшейся, не богохульной, о Руси Святой». «Тяжел Крест Руси Святой и Русского Православного народа, - признавался он прихожанам. - И бывают моменты, когда нас начинает захватывать как бы отчаяние, неукротимая тоска». Нет опаснее и расхожее греха, чем уныние - от него чаще всего страдает простой, задавленный властью тьмы человек. И пастырь добрый предостерегает своих овец: «Никогда не выпускайте из сознания, ума и сердца, что в Кресте Святом наше утешение, наша победа и наше упование на воскресение и спасение».

Наверное, все наши чаяния о земном счастье и небесном спасении сбудутся, если мы будем верны Святой Руси, Дому Пресвятой Богородицы, как говорил А. Суворов, если возвратимся к опыту русских святых, которые полагали себя принадлежащими к одному Отечеству, если встанем на их путь, если возлюбим Истину, в отступничестве от которой философ С. Франк видел хроническое заболевание русского духа, если непрестанно будем очищать душу покаянием, следуя по прямой и честной дороге Совести. Русские, разумеется, не были святыми в полном смысле этого слова, в них всегда было достаточно грешного, но национальным идеалом у них сыздавна была святость, и они никогда не были безучастными к злу, разлитому в мире. «И будем мы - русский народ, страдать и бедствовать, пока не вспомним о чести, о долге, о совести, о Боге, пока не опомнимся и, со всей горячностью изболевшегося сердца, не кинемся к Заступнице своей, к своей Ходатаице - Пресвятой Богородице, пока русский народ не вспомнит, что он не безбожник, а народ Божий, народ русский, народ Богоносец, прекрасно богохранимо возраставший, осеняемый покровом своей Владычицы Богородицы», - звучало с амвона в Цюрихе.

И еще одно. В 1921 году отец Давид сказал: «Первее всего надо возвратиться к Богу, а когда мы это сделаем, сами собою отпадут многие и многие наши недостатки. Затем всем нам, русским, всем без исключения, нужно объединиться в одну русскую, спаянную национальную семью...»

Вроде бы элементарные истины, понятные любому, но сколь долог, тернист, болезнен наш путь к ним!

Отец Давид самозабвенно любил свой храм Покрова Пресвятой Богородицы. Духовно и физически для него это был клочок русской земли в Швейцарии. В нем он ощущал себя Человеком, а не изгнанником. В дальних поездках - во Франции и Южной Африке, в Австралии и Намибии - я сам испытывал на себе это чудесное ощущение материальной, кровной связи с Родиной, которая возникает в тебе, едва на чужбине переступаешь порог православной обители.

«Нашей убогой церквочкой» ласково называл он в проповедях и разговорах скромный домовой храм Покрова Пресвятой Богородицы в Цюрихе. Другого дома в последние 30 с лишним лет жизни у него не оказалось. Первое служение в нем он провел 11 октября 1936 года, добившись перевода из Брюсселя, а последнее в 1956 году... В Цюрих просился еще в 1934 году. До этого он служил в Сливене (Болгария), Анесси, Южине, в Соборной церкви Парижа, в Виши и Лионе, Бианкуре под Парижем, затем в Брюсселе в 1936 году.

Очень многое лично о нем объясняет его окружение. Церковный приход в Цюрихе основала, опекала и поддерживала Екатерина Сергеевна Фишер, московская дворянка из Ивановского, проживавшая в Швейцарии с 16 лет. Муж ее был богатым промышленником в металлургии. Как мне рассказывали, она выкупила подвал под церковь за бриллиантовое кольцо, которое преподнес ей в подарок супруг. Отец Давид восхищал ее и других прихожан своей недюжинной натурой, человечностью и могучей духовностью.

Екатерине Сергеевне, доброму ангелу для многих русских людей, оказавшихся на чужбине, посвятил два стихотворения поэт Сергей Бехтеев («Русская женщина» в 1951 году и «Царская Россия» в 1952 году).

Русская женщина с русской душой,

Как благодарен я встрече с тобой,

Как на чужбине ее я ценю,

Бережно память на сердце храню..., - писал он, выражая общее отношение тех, кто соприкасался с этой участливой, отзывчивой русской душою.

Екатерина Сергеевна сделала очень много добра. 27 марта 1951 года в Ницце был открыт и освящен Дом отдыха для русских воинов на благо нуждающихся соотечественников и участников борьбы за родину. Скольким отчаявшимся скитальцам ее помощь скрасила и даже спасла жизнь, скольких бездомных пригрела. Сергею Бехтееву она помогла издать последний (четвертый) выпуск его сборника «Святая Русь».

Русская женщина! - радость моя,

Как мне отрадна улыбка твоя,

Гордость, что ты и в чужой стороне

Тою же русской осталась вполне, - как никто, Екатерина Сергеевна - пример русского сердца, разума и души, пример самоотверженной, бескорыстной любви, присущий истинно русскому характеру. Для о. Давида она была своего рода талисманом, оберегавшим его, одинокого человека, от превратностей насупившегося чужого и одновременно чуждого ему мира.

Его проповеди, четкие, ясные, емкие по мысли и по слову, не затянутые, но эмоциональные, поэтичные, изобиловали яркими примерами, в них мелькали имена Достоевского, Пушкина, Гоголя, Суворова...

- Его слово отдавалось в человеческих сердцах добрыми чувствами, утешало прихожан, вселяло надежду, - вспоминает Елена Георгиевна Месерле.

Многие из его духовных детей до него и в храме-то раньше не бывали. Люди отошли от церкви еще до 1917 года. Не потому ли отчасти и произошла революция? Конечно, ее причины более глубоки, и не людям судить историю. Ясно одно: только такой духовный пастырь нужен был в изгнании тем, кому вера давала силы для жизни. Однако...

Скромный священник много страдал сам, ощущая, что ему не суждено вернуться на родину, но, крепкий духом, он был выше личных страданий, ибо понимал, что без церкви люди за рубежом быстро бы выродились в иностранцев русского происхождения. Многим он помог выжить и сберечь чувство Родины. Нести на себе все страдания русской эмиграции было неимоверно тяжело. На чужбине на них смотрели с презрением, как на людей, отнимающих кусок хлеба у местных жителей.

Священный сан отец Давид получил еще в 1902 году. 4 июля 1937 года было отмечено 35-летие его пребывания в сане. «Мне - слабому и недостойному - пришлось за истекшие 35 лет пережить и перенести очень много, - суммировал он пройденный путь. - Не раз приходилось и страшной смерти смотреть в ее страшные глаза. Много выпало и бед и, если бы не помощь Господня, иногда совершенно ясно не только ощутимая, но и видимая, то, конечно, не хватило бы сил пережить эти беды».

Своими представлениями о долге пастыря он доверительно делился и как бы советовался с паствой. «Священник должен быть примером для своих пасомых во всем. Священник должен быть образцом для всех прихожан своих и в слове, и в жизни, и в любви, и в вере, и в чистоте, ибо священник отвечает перед Богом не только за себя, но и за всех своих пасомых, - взглянул отец Давид на предназначенную ему миссию. - И я человек, и я со слабостями человеческими и недостатками. Но, дорогие, не будьте чрезмерно строгими ко мне, а помогите мне нести свое ответственное служение пастырское».

- Храм без него долго казался нам пустым, осиротелым..., - призналась Елена Георгиевна.

Его любили и за строгость, и за превеликое достоинство, и за мягкость, и за отзывчивость, и за отеческую любовь к прихожанам. Обращался отец Давид к ним в проповедях ласково: братья и сестры, дорогие мои, родные, любимые... Старался войти в их положение, помочь им. Он был идеальным священником для русских людей, которых судьба забросила на чужбину.

В его служении было много необычного, проникновенного. 4 мая 1935 года в Бианкуре на Сене он просил Господа простить рабов Божиих, изгнанников Георгия и Эмилию, наложивших на себя накануне руки, отравившись от отчаяния угарным газом. Георгий Иванович Коптев был хорошим, добрым человеком, верным сыном Родины. Скитальчество и беспросветность положения довели его и его мать до крайности. «Господня воля, всякому умирать нужно, - сказал отец Давид перед панихидой. - Но как невыразимо тяжко, когда люди, потеряв веру в себя, потеряв веру в Божие провидение, сами прекращают свой жизненный путь. Страшно становится, ужас охватывает: значит ослабело в людях сердце, значит утеряли люди душу, впали в отчаяние, поддались малодушию и греху. ... Георгий Иванович был офицером, патриотом, был на поле брани и душу свою готов был отдать за други своя. Все это доброе Господь не забудет, зачтет при суде над ними...Да простит Господь милосердный их грех малодушия, как простил Он и апостола Петра, отрекшегося было от Него».

А 7 мая протоиерей произнес слово при их погребении. Порицая бессмысленность и противоестественность самоубийства, он просил Бога о милосердии к жертвам, «жесточайшего крушения в житейском море». «Потеря Родины, Ее несчастное пленение тяжко отразилось на Георгии Ивановиче; эту тяжесть усилила мученическая смерть отца и братьев, расстрелянных большевиками», - с горечью произнес он. О. Давид не оправдывал самовольный уход из жизни – он желал оставшимся на Земле соотечественникам крепости духа и непоколебимой веры.

И в наше время отчаяние чересчур часто толкает людей на опрометчивые поступки, заставляет иных самочинно брать у Бога право распоряжаться жизнью... Вот почему столь важно видеть, сколь глубоко священник переживал уход из жизни близких людей, понимая, в какие условия они поставлены, и пытаясь вымолить им прощение за их слабость и неверие.

В Швейцарии через Фонд Спасения России, воссозданный им вместе с Е.С. Фишер, батюшка помогал и философу Ивану Ильину, и писателю Ивану Шмелеву. Шмелеву Екатерина Сергеевна пересылала в последний период его жизни по 300 швейцарских франков в день. «Господь да благословит ее: она оградила меня от нужды, а то был я совсем беспомощный», - писал Иван Сергеевич. Кстати, первая встреча отца Давида с И. Ильиным в храме в январе 1940 года была не очень дружеской, даже с долей неприязни. Ивану Александровичу не понравились прямые вопросы священника на исповеди о том, не является ли он масоном. В письме И. Шмелеву Ильин сгоряча обозвал батюшку черносотенцем. Но уже в 1948 году писал о нем как о близком и надежном друге. Шмелеву Давид Антонович помогал организовывать его чтения, искать книги В. Ключевского, устраивал его выступления на рождественских вечерах.

Снабжал он книгами и журналами Ивана Ильина. 28 июня 1951 года Ильин сообщает архимандриту Константину (Кириллу Зайцеву) о только что законченной итоговой книге «Аксиомы религиозного опыта». «Всю книгу мне переписывал Отец Давид Чубов. С Чубовым мы имели множество бесед о самых глубоких темах и проблемах», - указывает он.

Чуть позднее он пишет: «Две трети ее переписывал Отец Давид Чубов, настоятель здешнего Цюрихского прихода. Мы долго с ним советовались, и я как на духу излагал ему всю силу моего внутреннего противления». Отец Давид был против внесения каких-либо исправлений в книгу Ильина, а тем более идейных уступок, отрицал наличие каких-либо церковных отклонений в ней. Еще до ее выхода в свет в ноябре 1952 года Давид Антонович опубликовал статью «Среди книг. «Аксиомы религиозного опыта. Книга (два тома) Профессора Ивана Александровича Ильина».

Да, могила о. Давида погибла. Мечта о возвращении домой так и была зарыта с ним в то безвестное захоронение в холодной швейцарской земле, но раздумья его остались живыми...

- Это печальный факт, - говорил мне священник, некоторое время служивший в его храме. - Наверное, те, кто находился на верху церковной власти, не сумели оценить и не ценили то, что нес и принес этот пастырь верующим и самой церкви, не понимали, что могила такого человека - духовная ценность. Они были поглощены собой. Дело не в материальной стороне здесь, а в нравственной. Те, кому он отдал душу, к 1980 году либо ушли из жизни, либо оказались равнодушными, а их дети и внуки уже не были русского происхождения...

Шло время, разные священники сменяли ушедшего из жизни батюшку. Постепенно начался отход от корней. Некоторые прихожане даже требовали сокращения длительности служб, ели кутью на десерт, уклонялись от причащения на Пасху, а одна женщина даже договорилась священнику: «У нас свой боженька! Не забывайте!..»

На кладбище в Цолликоне близ Цюриха я поклонился могиле И.А. Ильина и его супруги Натальи Николаевны. И вспомнились слова, сказанные Давидом Антоновичем в поучении в 20-ю неделю по Пятидесятнице: «Не смерти нужно бояться, а нужно трепетать и быть особенно внимательным к тому, как использовали мы данную нам жизнь. Смерть есть только дверь в вечность...» В этом была вся его жизненная философия - мировоззрение страдальца и победителя над смертью.

Елена Георгиевна прислала мне фотографию. На ней у подножья Мемориала суворовским воинам у Чертова моста - горстка прихожан и их священник. Среди них - его брат, регент хора Федор и свекровь Елены Георгиевны.

На 150-летие похода А. Суворова в Швейцарию 24-25 сентября 1949 года отец Давид с хором, в который входила моя свекровь, примерно 8-9 человек ездили в Андерматт служить панихиду к Мемориалу павших в Альпах суворовских воинов у Чертова моста и на Сен-Готарде, - сообщила Елена Георгиевна. - Моя свекровь тогда вспоминала его слова: «Надо, чтобы русские всегда помнили о русских».

Суворов был одним из кумиров Давида Антоновича, который приводил слова славного воина и русского человека в проповедях. 1 октября 1939 года, на Покров, он сказал: «Приведу вам обращение к своим солдатам, в тяжкие для армии моменты, великого нашего полководца, верного сына Церкви Православной и России, генералиссимуса А.В. Суворова. В безнадежные почти моменты Суворов говорил солдатам: «Братцы! Мы - русские, с нами - Бог!» И с именем Божиим побеждал врага. С глубокою верою и полной надеждой на помощь Божию скажем и мы: «Мы - русские, с нами - Бог!» Но в то же время будем молить Пречистую Богородицу, чтобы и все верующие во Христа в этот грозный час говорили бы: «Мы христиане - с нами Бог!»

И он прав: только с Богом и Родиной спасется Россия! Да будет Он всегда с нами! Как жаль, что наше государство в годы бессмысленного преступного богоборчества отвергло многих патриотичных людей, не сумело привлечь их к делу укрепления могучей и заботливой ко всем своим гражданам России, а ведь они с их самозабвенной любовью к Отечеству могли послужить Ему верой и правдой...